Париж…
Какое впечатление может произвести город, пропитанный историями жизни великих людей – королей, художников, поэтов,
архитекторов?
Что можно ощущать, отсчитывая ступеньку за ступенькой на пути к Сакре-Керу и улавливая отзвуки красивейшей французской
речи?..Священное сердце - огромная, сахарная громада!
А вид! Вид на однотипные парижские крыши, среди которых так нелепо, но так по-французски выделяется гигантское здание
Башни Монпарнасса! 57 этажей, если я не ошибаюсь? Говорят, на предпоследнем этаже ресторан с панорамным видом на Сену…мы
еще там побываем.

Десятки людей пьют, едят, общаются на бесконечных ступеньках собора…

Слишком шумно, слишком многолюдно. Неужели Париж повсюду кишит туристами, и нет ни единого уединенного места??
Конечно, есть! Ведь это же ПАРИЖ!
Самый романтичный город на земле. Это звучало бы изибитым клише, если б не одинокие пустынные улочки, парки, дворы, где
только ты и твои чувства, ты и твои мысли, а еще – редкие влюбленные пары…

Спускаясь вниз к подножью Монмартра, встречая крошечные домишки, сохранившие старинные вывески, представляешь, как по
этим же улочкам возвращались ночами домой Пикассо, Ренуар, Модильяни...

А потом ты заходишь в открытые двери уютного заведения, с деревянными столами и обветшалым панно на стене, чтобы выпить
чашечку горячего café au lait со свежим, тающим во рту круассаном…и кто сказал, что крауссаны можно есть только по
утрам?
Париж не знает логики.
Именно за эту иррациональность его и можно полюбить. Зачем, казалось бы, устанавливать прозрачные гигантские пирамиды
перед средневековым дворцом? Зачем создавать стройные ряды полосатых столбцов во дворе Palais Royale или устанавливать
гигантскую махину центра Помпиду рядом с готическим Нотр-Дамом? И только приблизившись к сотням огней, играющих по
стройному телу Эйфелевой башни, понимаешь, что все это нужно Парижу.
Он должен потрясать, удивлять, поражать…
Только французам подвластно столь тонко и изящно связывать прошлое с настоящим, и тем самым, продолжать будить в нас,
простых сторонних зрителях, неподдельный, неиссякаемый интерес.

Можно изучить десятки путеводителей, проложить сотни маршрутов, но лучше всего – довериться собственному телу, которое
словно по наитию будет вести тебя в нужном направлении.

Самым красивым и самым трогательным представился мне Париж поздним осенним вечером под моросящим дождем. Влажные тротуары
больших Бульваров, пустующая Вандомская площадь… По левую руку – бутик Channel, по правую – шикарный отель Ritz, где
долгие годы жизни в одиночестве провела Coco. Каждый дом, каждая улица, каждый камень мостовой рассказывает свою историю.
Тебе лишь надо слушать…



Если у вас есть подобная заметка - присылайте, опубликуем...

До Неаполя было два с половиной часа пути, и почти все пассажиры быстро уснули, просыпаясь только тогда, когда поезд останавливался на полустанках, или чтобы показать билет кондуктору. Пассажиры в большинстве выглядели бедными и небритыми (женщины, в том числе), что резко контрастировало с элегантностью Рима. В вагоне было душно, и вскоре я сам задремал, но меня разбудили громкие причитания. Толстая цыганка в шали проходила по вагону с препротивнейшим ребенком на руках, повествуя о своей горькой судьбе и клянча денег, но ей никто ничего не давал. Добравшись до меня, она сунула ребенка мне прямо в лицо — он был измазан шоколадными слюнями и выглядел отталкивающе. Пришлось срочно дать ей тысячу лир — как раз перед тем, как младенец выпустил струю липких коричневых слюней. Она взяла деньги не поблагодарив, с безразличием проводника, проверяющего билеты, и пошла дальше, стеная еще громче. Оставшаяся часть пути обошлась без происшествий.
В Неаполе меня встретили двадцать шесть таксистов, каждый из которых желал отвезти меня куда‑нибудь подальше, но я сделал им ручкой и пешком отправился к ближайшей станции пригородных поездов, пробираясь через ужасную грязь и нищету. Вдоль дороги сидели люди за шаткими столиками, торгующие сигаретами и дешевыми мелочами. Машины, припаркованные там и сям, были грязными и побитыми. Магазины выглядели унылыми и пыльными. Я намеревался остановиться в Неаполе на день‑другой, прежде чем отправиться в Сорренто, но зрелище было столь ужасным, что мне захотелось уехать тотчас же и вернуться в Неаполь попозже, когда соберусь с духом, чтобы увидеть все это еще раз.
Пока я добрался до станции и купил билет, наступил час пик. Поезд был набит потными людьми и шел очень медленно. Я сидел между двумя толстухами, которые все время переговаривались между собой, так что невозможно было ни читать, ни фантазировать об Орнелле Мути. И все же мне повезло: я сидел, хотя сиденье было шириной в шесть дюймов, а женщины по бокам, надо сказать, были очень мягкими. Большую часть поездки я провел, отдыхая на плече то у одной, то у другой, глядя на них с благодарностью и любовью. Они как будто ничего не имели против.
Мы выбрались из трущоб Неаполя и поехали по трущобам его пригородов, а потом оказались на полоске земли между Везувием и морем, останавливаясь через каждые несколько сот метров на пригородных станциях, где по 100 человек выходило и по 120 входило. Даже Помпеи и Геркуланум (в современном прочтении — Эрколано) выглядели грудами покореженного бетона, и из поезда мне не удалось разглядеть никаких признаков древних руин. Через несколько миль мы поднялись в горы и начался непрерывный ряд туннелей. Воздух внезапно сделался прохладным, а деревушки — иногда всего несколько домов и церквушка в полоске земли между туннелями — потрясающе красивыми: с них открывался вид на голубое море.
Я влюбился в Сорренто с первого взгляда. Возможно, сыграли свою роль время дня, погода, облегчение, что выбрался из Неаполя, но мне показался совершенством компактный город, спускавшийся от вокзала к Неаполитанскому заливу. Его сердцем была маленькая оживленная площадь Пьяцца Тассо, окруженная открытыми кафе. От площади расходились аллеи, прохладные и тенистые, с волшебным ароматом цветов, с торговцами, болтающими у дверей магазинов, играющими детьми и общей суматохой итальянской жизни. Все было очаровательно. Мне захотелось остаться здесь навсегда. Я снял номер в отеле Эдем, здании 50‑х годов постройки на боковой улочке. Минут пять я ходил как безумный по комнате, из которой между крыш домов и деревьев было видно море, поздравляя себя с удачей. Потом выключил свет и снова вышел на улицу.
Переполненный хорошей едой и сознанием того, что я принес мир этому беспокойному уголку Сорренто, я побрел вдоль Корсо Италия вверх, по дороге к побережью. Там я целый час простоял, облокотившись на парапет, не в силах отвести взгляда от залива, изгибающегося дугой в сторону Везувия. На дальнем мысе раскинулся городок Поццуоли, пригород Неаполя и родина Софии Лорен. Жители Поццуоли имеют сомнительное удовольствие проживать на самом геологически нестабильном участке планеты, природном эквиваленте вибростенда. Они испытывают до 4 тысяч слабых землетрясений в год, иногда до сотни в день. Они так привыкли к тому, что в их рагу сыплется с потолка штукатурка, а падающие дымовые трубы сбивают с ног их бабушек, что почти не обращают на это внимания.
Землетрясения в Калабрии составляют часть жизни — одно из них, происшедшее в Неаполе в 1980 году, оставило бездомными 120 тысяч людей, и в любое время может произойти другое, еще более сильное. К тому же города здесь построены на таких крутых холмах, что кажется, от любого толчка могут упасть в море. А сверх всего, на заднем плане грохочет Везувий, все еще опасно живой. Последнее извержение было в 1944 году, после которого установилось самое длительное затишье со времен средневековья. Не слишком обнадеживающе, правда?
Утром я прошел к морю по крутой, необыкновенно красивой дороге, и сел на почти пустой паром до Капри, гористого зеленого острова в десяти милях от западной оконечности Соррентийского полуострова.
Вблизи Капри не произвел большого впечатления. Вокруг гавани стояли закрытые сувенирные киоски и кафе, кругом не было ни души, не считая матроса, лениво сматывающего веревку у пристани. Возле крутой дороги, ведущей в горы, стоял знак: "Капри 6 км ".
«Шесть километров!» — выдохнул я.
У меня с собой были два путеводителя по Италии, оба такие бесполезные, что я даже не хочу называть их, чтобы не сделать косвенную рекламу. Ни один из них даже не намекнул, что город Капри находится в горах на расстоянии нескольких миль от гавани. Из них следовало, что достаточно просто сойти с парома, чтобы очутиться в городе. А с пристани казалось, что он находится где‑то в облаках.
Фуникулер не работал. Я огляделся вокруг в поисках автобуса или такси, на худой конец осла, но ничего подобного поблизости не было видно, так что я со вздохом начал восхождение. Подъем облегчали открывающиеся с дороги виды на море и красивые виллы. Сначала тянулся бесконечный серпантин, но через милю‑другую появились вырубленные в горах крутые винтовые ступени, предлагавшие более прямой и, как мне показалось, более быстрый путь. Я рискнул пойти по ним. Никогда не видел таких нескончаемых ступеней! Они шли и шли не кончаясь. Через триста ступеней я стал задыхаться и так вспотел, что не воспринимал уже никакую красоту.
Из‑за обманчивой горной перспективы мне все время казалось, что я вот‑вот достигну вершины, но за следующим поворотом оказывались новые ступени. Я снова взбирался, задыхаясь и облизывая шершавым языком пересохшие губы, так что даже две женщины в черных одеждах, спускавшиеся мне навстречу с покупками, посмотрели на меня с угрюмым интересом. Поддерживало только то, что я, похоже, был единственным человеком, у которого хватило упорства добраться до Капри пешком. Постепенно дома стали попадаться чаще, потом потянулись сплошными рядами, а бесконечные ступени перешли в крутые мощеные улочки. Наконец я прошел под аркой и оказался на чудесной площади, которая была полна немецкими и японскими туристами. По моим щекам потекли слезы.
Я снял комнату в «Отеле Капри». "Оригинальное название! Долго вы думали, чтобы придумать такое? " — спросил я управляющего, но он только смерил меня пренебрежительным взглядом. Не знаю, с чего вдруг такое высокомерие: отель был такой маленький, что обходился без портье, так что управляющему пришлось самому отвести меня в комнату. Теперь я оказался в затруднении, давать ли ему чаевые, как обычному портье, или это будет оскорблением его высокому положению. В конце концов я пришел к разумному компромиссу: дал ему чаевые, но очень маленькие. Он посмотрел на них так, словно я положил ему в ладонь катышек помета, из чего я заключил, что, возможно, не совсем правильно понял местные правила. «Может быть, в следующий раз мои шутки вас позабавят», — заметил я бодро, захлопывая за ним дверь.
Город Капри оказался скоплением вилл, крошечных лимонных рощ и роскошных видов на Неаполь и Везувий. Сердцем города была маленькая площадь Пьяцца Умберто, заставленная столиками и соломенными креслами из ближайших кафе. Все остальное представляло собой сложную сеть тропинок и узких проходов, соединяющихся между собой таким сложным образом, что через десять минут прогулки оказываешься в том же самом месте, из которого только что ушел в противоположном направлении. Тропа то спускалась вниз по склону холма, то вела в облака к разбросанным высоко в горах виллам. Мне хотелось купить все дома, которые я видел.
Автомобильных дорог на острове вообще нет, кроме одной, ведущей из гавани в город и дальше к Анакапри на дальней стороне острова. В остальные места можно попасть только пешком. Капри, должно быть, лучшее место в мире для изматывания сил.
Большинство магазинов в городе назывались «Гуччи» и «Ив Сен Лоран», а стало быть, покупателями в них были богатые люди. Но сезон, к счастью, еще не наступил, не наблюдалось и признака старых пердунов на яхтах и их сморщенных подруг, обвешанных драгоценностями, так что практически все магазины были закрыты.
Почти стемнело. Дорога между деревьями вдруг свернула за поворот и вывела на смотровую площадку, висящую над пропастью, так что от высоты захватывало дух. Площадка была построена явно для туристов, но создавалось впечатление, что здесь уже много лет не было вообще никого, не говоря о туристах. Мне необыкновенно повезло, что я попал сюда. Никогда раньше не приходилось видеть ничего и вполовину столь прекрасного: на одной стороне раскинулся город Капри, с другой мерцали огни бухты Анакапри, а прямо подо мной плескались омывающие утес ярко‑аквамариновые воды Средиземного моря. Я бы отдал все на свете, чтобы видеть эту красоту каждый день!

"По материалам книги "Билл Брайсон. Путешествия по Европе"

Изначально я собирался добраться до Рима более логичным путем, двигаясь через Германию, Австрию и Швейцарию, потом зацепить угол Франции и прибыть в Италию запылившимся, усталым и отчаянно нуждающимся в постирушках. Но, проторчав почти месяц под вечно протекающими небесами Северной Европы, мне невыносимо захотелось тепла. Вот так все просто. Хотелось пройти по улице в рубашке с короткими рукавами, посидеть с капуччино за столиком под открытым небом, почувствовать на лице солнце. Поэтому я с легким чувством вины покинул запланированный маршрут и перепрыгнул одним прыжком полторы тысячи миль Европы. Путешествовать и жить гораздо интереснее, если следуешь внезапно возникающим импульсам.
Я еще не был в Риме, но всегда рвался туда, особенно с тех пор, как подростком увидел «Сладкую жизнь». Я люблю итальянские картины, особенно тех режиссеров, которые не допускают, чтобы отсутствие актерского мастерства мешало карьере. В таких фильмах главные роли всегда исполняют Джанкарло Джаннини и восхитительная Орнелла Мути. Их названия заранее сообщают, что смотреть, в общем‑то, нечего — «Ночь, полная дождя», «То лето в Неаполе», «Когда приходит весна» — так что можно не отвлекаться на сюжет, а сконцентрироваться на двух вещах: разглядывать декорации и ждать, когда Орнелла Мути скинет одежду. В итальянском кино всегда много хороших съемок места действия — обычно Орнелла и Джанкарло едут на фоне Колизея, площади Навона и других достопримечательностей Рима, а по пути либо трахаются, либо ведут задушевную беседу о том, что дальше так продолжаться не может — обычно потому, что один из них живет с Марчелло Мастрояни.
Рим восхитил меня ровно настолько, насколько я ожидал. В нем было все, чего не было в Стокгольме — он был теплым, солнечным, расслабляющим, полным хорошей еды и дешевой выпивки. В первый же вечер я отправился ужинать с американским иммигрантом, который жил в Риме уже двадцать лет и все время жаловался, каким он стал дорогим, но после Стокгольма мне все казалось до смешного дешевым. В конце концов я спросил его:
— Как ты можешь сидеть на открытом воздухе теплым вечером, поедать отличную пищу и при этом на что‑то жаловаться?
— Конечно, конечно, но всегда нужно стремиться к лучшему, — сказал он, как будто это что‑то объясняло.
После ужина он повел меня по городу, показывая, как все испортилось: бары на улице Венеции полны немецкими и американскими туристами, слишком глупыми и ленивыми, чтобы понять, что их нещадно обирают; на месте Ругантино, ночного клуба возле Испанской лестницы, ставшего знаменитым благодаря «Сладкой жизни», теперь Макдональдс; многие рестораны и отели изуродованы хозяевами, у которых нет вкуса, зато в избытке жадности.
Я слушал его, но не слышал. Мне все казалось замечательным, даже монументально неторопливые официанты и тот таксист, который обманул меня на 30 000 лир — такую цену он содрал с меня, чтобы довезти от Римского вокзала до отеля, забыв сообщить, что он находится всего в двух кварталах и до него можно дойти пешком за минуту. Он сделал это с такой простотой и очарованием, что я еще и дал ему на чай.
Мой отель находился в бедном квартале, в районе, где можно пописать на фасад любого дома, и это будет воспринято нормально, но зато он был центральным, откуда легко попасть в другие части города. Этим я и пользовался каждый день — вставал на рассвете и гулял, наблюдая за тем, как просыпается город — продавцы, насвистывая, подметали тротуары возле своих магазинов, натягивали навесы, распахивали ставни.
Я прошел через сады виллы Боргезе, вверх и вниз по Испанской лестнице, восхитился Колизеем и Форумом, поднялся к высотам Джаниколо, откуда открывался потрясающий вид на город и где молодые пары зависали в страстных объятиях на узких уступах. Итальянцы научились заниматься сексом не раздеваясь, и с большим воодушевлением пользовались этим достижением, невзирая на риск. Я со страхом наблюдал, как некоторые из них опасно ерзали прямо у обрывов, но слава Богу, никто не упал.
Должен сказать, что Рим не самый лучший город для прогулок. Во‑первых, существует постоянная опасность, что вас задавят. Пешеходные «зебры» в Риме ничего не значат, что, в общем‑то, не удивительно, но к этому надо привыкнуть. Представьте, что вы идете по бульвару, погрузившись в грёзы с участием Орнеллы Мути или цистерны пива, и вдруг до вас доходит, что машины, несущиеся на вас с огромной скоростью в шесть рядов, вовсе не собираются останавливаться.
Не то чтобы вас хотели сбить, как в Париже, нет! Они просто собьют вас. Это происходит потому, что итальянские водители не обращают внимания на дорогу. Они слишком заняты: гудят в свои рожки, энергично жестикулируют, не пускают другие машины на свою линию, занимаются любовью, отпихивают детей на заднее сиденье, поедают сэндвичи размером с бейсбольную биту — и часто делают все это одновременно. Поэтому они могут заметить вас только случайно, в зеркало заднего вида, как кучу тряпья, оставшуюся на дороге.
Но даже если они вас заметят, то не остановятся. И в этом нет никакой личной неприязни. Просто они считают, что, если что‑то стоит на пути, это нужно сбить, будь то телеграфный столб или гость со Среднего Запада. Единственное исключение делается для монахинь. Даже римский водитель никогда не собьет монахиню — черно‑белые группы пролетают через восьмирядные магистрали без всякой опаски, как бумажки под ветром. Так что, если захотите перейти через Площадь Венеции, вам придется подождать, пока подойдут несколько монахинь, и прилипнуть к ним как потная футболка.
В дни моего визита итальянцы имели сорок восьмое правительство за сорок пять лет. В стране социальная структура банановой республики, однако она, как ни странно, процветает. Экономика Италии занимает пятое место в мире, что является невероятным достижением при таком хроническом бардаке. Если бы итальянцы обладали собранностью японцев, то стали бы хозяевами планеты. Слава Богу, этого не происходит. Они слишком заняты, расходуя свою огромную энергию на приятные мелочи повседневной жизни — детей, хорошую еду, споры в кафе — словом, на то, что надо.
Однажды утром, когда я сидел в баре, туда вошли трое рабочих в синих спецовках и остановились возле стойки выпить кофе. Через минуту один из них начал дубасить другого по груди, в то время как третий размахивал руками, издавал жуткие стоны и по‑рыбьи хватал ртом воздух, словно ему было трудно дышать.
Я подумал, что вот‑вот появятся ножи и польется кровь, но потом дошло, что они просто обсуждают гол, забитый накануне в футбольном матче против Бельгии. Через минуту они допили свой кофе и вышли все вместе, очень веселые.
Какая удивительная страна....

"По материалам книги "Билл Брайсон. Путешествия по Европе"

Утром все еще шел дождь, и я оставил надежду исследовать Гётеборг до ухода поезда. Вместо этого я пошел на вокзал и истратил наследство моих внуков на две чашки кофе и покрытую густой глазурью булочку. Поезд отходил в 10.05, и ровно через четыре часа и двадцать минут езды мимо бесконечных сосновых лесов, которые и есть Швеция, я уже прокладывал путь через толпу людей на сумрачном центральном вокзале Стокгольма.
В привокзальном туристическом агентстве мне пришлось заполнить анкету из 700 вопросов, чтобы получить номер в отеле. Но игра стоила свеч, потому что отель «Замок на Риддаргатане», находящийся в миле от вокзала, оказался очаровательной гостиницей, уютной, чистой и не чрезмерно дорогой — насколько это вообще можно сказать о чем‑то в Швеции.
Сначала я осмотрел Гамла Стан, старый город, в котором ощущался привкус Центральной Европы — так должен был бы выглядеть Краков или Братислава. Возможно, дело было в дожде, который опять лил непрерывно, придавая городу неизбежно серый и унылый вид. Интересно, в Швеции когда‑нибудь перестают идти дожди?
Я шел согнувшись, обходя потоки воды, хлещущие по узким скользким улочкам, и жалея о том, что у меня не было трех вещей — зонта, шляпы и билета на Бермуды. Спрятавшись от дождя в темной кофейне, я сидел, дрожа от озноба, и держал обеими руками чашечку кофе за 3 доллара, глядя на дождь за окном и понимая, что схватил, как минимум, насморк. Вернувшись в отель, я принял очень горячую ванну, переоделся в сухую одежду и почувствовал себя немного лучше, после чего уснул.
Весь следующий день я ждал хорошей погоды, но мне не везло. Только к пяти часам небо наконец прояснилось. Я немедленно натянул мокрые кроссовки и пошел обследовать улицы между ближайшей площадью и маленьким прямоугольным парком, спускавшимся к воде. Теперь все выглядело намного веселее. Был субботний вечер, по улицам гуляли люди, рассыпанные повсюду маленькие ресторанчики и бистро заполняли посетители.
Будучи как всегда голодным, я пригляделся к ресторанам и выбрал самый дешевый и популярный — бистро, декорированное под пещеру, под названием «Матпалатсет». Оно было симпатичным, теплым и уютным, но еду там подавали самую отвратительную из всего, что я когда‑либо пробовал, не считая больничной столовки: серый салат из водянистых огурцов и грибов, видом и вкусом напоминающих старую газету, а также мясо, не столько поджаренное, сколько обгоревшее. Каждый раз, когда я пытался отрезать кусочек с помощью ножа и вилки, оно отскакивало, словно ему было больно. Мне стало любопытно. Нигде в Европе не могли подавать такую плохую еду и не прогореть, а здесь люди толпились у дверей в очереди. Я, конечно, все съел — во‑первых, потому что был голоден, а во‑вторых, потому что это скромное угощение стоило как веселый уик‑энд в Брайтоне. Но у меня осталось чувство, что я посетил не ресторан, а автомобильную заправку.
Тем временем дождь перестал, и мое отношение к Стокгольму немного улучшилось. Это на самом деле очень красивый город. В нем больше воды, чем в Венеции, и больше места для парковки на душу населения, чем в любом европейском городе. Он стоит на четырнадцати островах, а в городской черте их еще 25 тысяч, и почти все облеплены коттеджами, в которые переселяются жители Стокгольма каждый уик‑энд. Вот и сейчас по меньшей мере две трети домов в городе были темными. Должно быть, здесь время между вечером пятницы и утром воскресенья — настоящий рай для квартирных воров.
Я прошел мимо кинотеатра, возле которого в марте 1986 года был убит премьер‑министр Швеции Улоф Пальме. Он пошел со своей женой на фильм о Моцарте в кинотеатр неподалеку от дома, а когда они вышли после сеанса, какой‑то сумасшедший застрелил его. Мне это кажется величайшей трагедией, потому что Швеция оставалась едва ли не последним местом в мире, где премьер‑министр ходил по улицам пешком без охраны и стоял в очереди за билетами как обычный человек.
Шведская полиция в этой ситуации проявила себя не слишком хорошо. Пальме был убит в 11.21 вечера, но приказ о план‑перехвате последовал только в 12.50, и даже тогда полицейским не сказали, что именно они должны искать, а аэропорты были закрыты только в 1.05 ночи. Полиция потратила одиннадцать месяцев и шесть миллионов долларов на расследование убийства, и арестовала в результате невиновного человека. И до сих пор неизвестно, кто это сделал.
Я прошел мимо универмага, в котором Грета Гарбо когда‑то продавала дамские шляпки, и попал на длинную пешеходную улицу, где оказался будто в другом городе. Она была завалена мокрым от дождя мусором, повсюду шатались пьяные. Я засмотрелся на витрину какого‑то магазина, а потом вдруг заметил, что в нескольких метрах от меня мужчина средних лет писает на ту же витрину, делая вид, что это совсем незаметно на ярко освещенной улице. Он был в стельку пьян, хотя выглядел, благодаря костюму, вполне преуспевающим и образованным. Он сильно меня разочаровал, как и сотни других людей, которые разбросали по всей улице коробки из‑под гамбургеров и пакеты из‑под чипсов. Это было недостойно шведов. Я ожидал от них лучшего.
Я вырос, восхищаясь Швецией. Она была одновременно и богатой, и социалистической — такое сочетание, мне кажется, необходимо для каждой страны. В США никто не считает позорным, что ребенка с опухолью мозга отправляют умирать домой, потому что у его отца нет денег, чтобы заплатить хирургу. Никто не находит странным, что государственная страховая комиссия аннулирует полисы 14 тысяч самых больных пациентов, потому 'что у какой‑то страховой компании выдался не самый удачный год (так случилось в Калифорнии в 1989 году). Поэтому мне казалось восхитительным, что какая‑то страна может обеспечить своим гражданам равное медицинское обслуживание независимо от его стоимости.
Плохо, конечно, что за эти достижения пришлось платить высокую цену — я имею ввиду скандально известную дороговизну и отношение к жизни, смахивающее на декларацию съезда гробовщиков. Но обнаружить, что в Стокгольме на улицах повсюду мусор, а образованные люди писают на витрины — это уж было чересчур.
Все еще голодный, я остановился возле передвижной палатки фастфуда и, скрепя сердце, заплатил целое состояние за гамбургер. Сказать, что он был похож на кусок говна, значило бы оскорбить говно. Я кое‑как съел треть, а остальное выбросил в мусорный бак. Опять начался дождь. Мой насморк усилился. Я вернулся в номер в мрачном расположении духа.
Когда я проснулся, мой нос был полон соплей, а кроссовки — воды, но Стокгольм, в отличие от меня, выглядел прекрасно. Светило солнце, воздух был чист до искристости и вода в гавани сверкала сияющей голубизной. Я вышел пройтись по бульвару, который являлся, в сущности, городским парком с рассыпанными в нем всевозможными увеселительными заведениями: там были музей скандинавской жизни, ярмарка, стационарный цирк, Театр комедии, биологический музей, технологический музей и много еще чего.
Одной из чудесных особенностей европейских городов является то, что в них много парков — например, Тиволи в Копенгагене, Булонский лес в Париже, Пратер в Вене. Это больше, чем просто парки, это места, куда можно пойти не только подышать свежим воздухом, но и прилично поесть и побывать в каком‑нибудь интересном месте — обсерватории, зоопарке или музее. Я провел в стокгольмском парке полдня, часто останавливаясь, чтобы полюбоваться видом или выпить кофе.
Я вернулся в город с целью побаловать себя английской газетой и купить бумажные носовые платки, но не нашел ни одного открытого магазина. По воскресеньям Стокгольм, должно быть, самый мертвый город на свете. Тогда я стащил в Макдональдсе примерно семьдесят пять бумажных салфеток.
Я обошел огромный королевский дворец (в нем 600 комнат), который может претендовать на звание самого скучного здания в мире. Самое большое удовольствие я получил от созерцания стражи — наверное, самой добродушной на свете. Швеция ни с кем не воюет уже 150 лет и ей это нравится, так что, я полагаю, шведы просто не хотят, чтобы их солдаты выглядели чересчур воинственно. Поэтому они заставляют их носить белые шлемы, похожие на купальные шапочки, и белые короткие гетры как на утенке Дональде.
На обратном пути я остановился на середине моста, чтобы еще раз полюбоваться панорамой островов и проливов....


По материалам книги "Билл Брайсон. Путешествия по Европе"

На пароме через пролив между Данией и Швецией мне удалось добыть чашечку кофе и немного прийти в себя. Всю дорогу я глядел в окно на синевато‑серое море и изучал карту Скандинавии. Дания больше всего напоминала тарелку, которую уронили на каменный пол и разбили на тысячу кусков — все эти острова и полуострова, разделенные извилистыми заливами и глубокими проливами. Названия деревень и городков на побережьях звучали зазывно и интригующе, а проведенные от них пунктирные красные линии вели к отдельно лежащим островам, вроде Анхольта, Энделаве и, конечно, к Борнхольму, находящемуся в Балтийском море ближе к Польше, чем к Дании. Мне вдруг ужасно захотелось посетить их все. Но у меня не оставалось времени даже на еще одну чашечку кофе.
Красновато‑коричневый поезд уже ждал нас в Хельсингборге, чтобы отправиться в Гётеборг, расположенный на 152 мили севернее. Я делил купе с загорелым парнем в больших очках и хвостом светлых волос на затылке, который возвращался в Гётеборг из Маракайбо, куда ездил навестить подругу. Однако по прибытии выяснилось, что подругу следует отнести к разряду бывших, поскольку она жила с марокканским торговцем коврами, о чем совершенно забыла упомянуть в письмах. Марокканец вытащил кривую турецкую саблю и пообещал шведу, что если он немедленно не уберется, то отправится домой с яйцами, упакованными в пакет из‑под сандвичей. Парень так и не повидался с бывшей подругой. Для человека, совершившего бесполезную поездку за две тысячи миль, парень держался удивительно спокойно и большую часть путешествия читал роман Томаса Манна, отправляя ложкой в рот розовый йогурт из большой банки.
Потом к нам присоединились еще двое. Мрачная пожилая женщина, вся в черном, судя по виду, ни разу не улыбнувшаяся с 1937 года, всю дорогу рассматривала меня так, словно только вчера видела мою физиономию в витрине «Разыскиваются полицией». Ее спутник выглядел намного старше и смахивал на вышедшего в отставку школьного учителя, за что не понравился мне еще больше.
Молодому шведу выпало сидеть рядом с учителе, Тот не только заставил его подвинуться, но и потребовал вдобавок переложить все вещи с багажной полки над ним на противоположную. Затем он ужасно долго выкладывал свои пожитки. Он извлек из чемодана сложенную газету, маленький пакетик слив, еще как кие‑то мелочи и положил все на полку. Тщательно ocмотрев сиденье, чтобы на нем не оказалось грязи и проведя по нему на всякий случай рукой, тщательно уложил пиджак и джемпер. Потом, после долгих консультаций со своей спутницей, но не обращая внимания ни на меня, ни на молодого шведа, закрыл окно и опять полез в чемодан, чтобы достать из него что‑то забытое. Он проверил свой носовой платок и снова открыл окно. Каждый раз, когда он наклонялся, его старая задница тыкалась мне в лицо, и так хотелось дать ему хорошего пинка! Но каждый раз я встречался взглядом со старой каргой и отказывался от замысла.
Так прошло утро.
Я задремал, положив ногу на ногу и уронив голову на грудь, — увы, это является зловещим признаком старения. А проснувшись, обнаружил, что мои спутники тоже спят. Учитель громко храпел, широко открыв рот. Еще я заметил, что мой башмак трется о его небесно‑голубые брюки, оставляя на них грязный след. Осторожно двигая ногой, я выяснил, что могу увеличить площадь загрязнения почти от колена до лодыжки. Позабавившись таким образом несколько минут, я слегка повернул голову и обнаружил, что за моими развлечениями пристально наблюдает старая леди. Пришлось опять притвориться спящим: если бы она произнесла хоть слово, мне пришлось бы задушить ее своей курткой. Но она промолчала.
Так прошел день.
Я не ел со времени легкого ужина предыдущей ночью и был так голоден, что съел бы что угодно, даже бабушкину жирную ветчину с кубиками моркови, от которой меня в детстве рвало. Вечером пришел проводник с тележкой, на которой стояли чашки кофе и закуски. Все быстренько проснулись и стали изучать предлагаемую еду. У меня было двадцать четыре шведские кроны, что я считал вполне приличной суммой, но ее хватило только на один безнадежно скромный сэндвич, украшенный кусочком салата и восемью крошечными фрикадельками. Питание в Швеции — сплошная череда огорчений.
Я купил сэндвич и осторожно снял целлофан, но как раз в этот момент поезд дернулся, бутылки в тележке проводника панически зазвенели, а все фрикадельки с моего бутерброда посыпались на пол как моряки с тонущего корабля. Я тоскливо проследил взглядом их падение и последующее превращение в комочки грязи.
Мы добрались до Гётеборга к шести часам. Хлестал холодный дождь, барабаня по тротуарам и потоками стекая в канавы. Я проскочил через вокзальную площадь, прикрыв голову курткой и едва не попав под трамвай, перепрыгнул большую лужу, пролез между двумя припаркованными машинами, чуть не сбил телеграфный столб и двух изумленных уличных торговок, после чего ворвался, запыхавшийся и промокший, в первый же отель.
Комната была приятной, но маленькой. В ней были неизменная двадцативаттная лампочка, — когда европейцы поймут, что ее недостаточно? — маленький телевизор, радиоприемник и хорошая ванна с душем. Я сложил все гели и лосьоны из ванной комнаты в свой рюкзак, затем обошел всю комнату, собирая спичечные коробки, письменный набор и другие мелкие предметы, которые можно было унести с собой. Сделав это, я рискнул снова вернуться в Гётеборг, по‑прежнему умирая от голода.
Потом, чтобы достойно завершить памятный вечер, я отправился на вокзал купить билет на утренний экспресс в Стокгольм....

По материалам книги "Билл Брайсон. Путешествия по Европе"

В Копенгаген я отправился поездом. По Дании мне нравится путешествовать железными дорогами, потому что приходится постоянно пересаживаться на паром. Это занимает много времени, но зато гораздо интереснее. Не представляю себе человека, которому не захочется поплыть на борту огромного белого теплохода. Я вырос в тысяче миль от ближайшего океана, так что меня любой морской вояж, каким бы кратким он ни был, волнует и доставляет удовольствие. Вместе с тем я заметил, что, когда мы прибыли в Путтгарден и наш поезд был погружен на паром «Карл Карстенс», даже датчане и немцы, для которых море и корабли — обычное дело, смотрели из окон с интересом и как будто чего‑то ждали.
Кстати, небольшой совет, если вам когда‑нибудь придется путешествовать по Дании и пересаживаться на паром. Не сходите с поезда первыми, потому что остальные пассажиры пойдут за вами, считая, что вы знаете дорогу в самую главную часть теплохода. Я сам входил в группу из 300 человек, следовавшей за человеком в серой фетровой шляпе, который вел всю толпу два километра вокруг грузовой палубы, таскал вверх и вниз по длинным коридорам железнодорожных вагонов и огромным открытым железнодорожным платформам, бросая на нас раздраженные взгляды, словно хотел, чтобы мы ушли. Но мы приклеились к нашей единственной надежде словно клеем, и действительно, в конце концов он нашел красную кнопку, которая открывала потайной люк к лестнице, ведущей в буфет.
Можно было определить национальность людей по тому, что они ели и пили. Немцы взяли полные тарелки мяса с картошкой, датчане — пиво «Карлсберг» и пирожные с кремом, шведы — бутерброды с маленькими мертвыми рыбками. Очередь была слишком длинной, поэтому я вышел на верхнюю палубу и стоял там на ветру и на солнце, пока корабль не отчалил от берега со звуком, напоминавшим первый оборот винта стиральной машины, направился по волнам с белыми барашками в двенадцатимильное плавание между Северной Германией и датским островом Лолланд. Нас тут было примерно восемь мужиков, и все стояли на легком бризе, притворяясь, что не холодно. Медленно Путтгарден остался позади в пенном море, а вскоре на горизонте появился Лолланд и начал плавно двигаться нам навстречу, как лежащее на воде огромное морское чудовище.
На мой взгляд, ничто не может сравниться с морским путешествием, но в наше время для него остается все меньше возможностей. Строятся огромные мосты или туннели между всеми главными островами Дании, между Копенгагеном и Швецией и даже через полоску воды между Путтгарденом и Рёдбихавном, так что люди смогут проезжать ее за десять минут, почти не заметив, что переехали из одной страны в другую. Это новое европейское стремление стирать границы между государствами кажется мне неправильным.
В Рёдбихавне мы пересели на поезд и проехали оставшийся путь до Копенгагена без прежнего воодушевления. Дания оказалась намного чище и малолюднее, чем страна, которую мы покинули. Там нет заводов, как в Германии, никаких скоплений брошенных тракторов и ржавеющей сельскохозяйственной техники, как в Бельгии и Голландии. Большие трехлопастные ветряки, вырабатывающие электричество, были разбросаны вокруг низких холмов и стояли в воде мелких прибрежных заливов. Жаль, что датчане не смогли сделать их более привлекательными — например, как ветряные мельницы в Нидерландах.
Как всякая вещь, которую ищешь, отели почти пропали на земле Копенгагена. Я без намека на успех прошел всю старую часть города и собирался вернуться на вокзал, чтобы начать сначала, когда вдруг нашел на берегу моря отель под названием «Софи Амалиенборг».
Он был большим, чистым, современным и пугающе дорогим, но они предложили мне одноместный номер на две ночи. Я без колебания согласился, принял горячий душ, переоделся и отправился гулять по улицам новым человеком.
Что может быть лучше, не считая пирожного с настоящим шоколадным кремом и неожиданного денежного перевода, чем оказаться в чужом городе в прекрасный весенний вечер? Что может быть приятнее, чем побродить по незнакомым улицам в длинных тенях ленивого заката, останавливаясь поглазеть на витрины магазинов или на какую‑нибудь церковь, красивую площадь или набережную, поразмышлять о том, на той или на этой улице находится уютный домашний ресторанчик, о котором не забудешь никогда? Я мог бы провести всю жизнь, гуляя каждый день по новому городу.
Копенгаген не самый красивый город, но очень приятный. Он является домом для полутора миллионов людей — четверти населения Дании, но живет в ритме студенческого городка. Он лишен самомнения, в нем нет памятников имперскому прошлому, и никогда не подумаешь, что эта столица когда‑то правила всей Скандинавией. В других городах ставят статуи генералов и монархов, а в Копенгагене вам показывают Русалочку. Без сомнения, это замечательно.
Я шел вдоль улицы, состоящей из трех кварталов, с каналом посредине, в котором стояли корабли с высокими мачтами. Застроенная узкими домами XVII‑XVIII веков, она казалась невесть как заблудившимся здесь кусочком Амстердама. В свое время этот район действительно был облюбован голландскими моряками, и до недавнего времени оставался местом их веселых пирушек. Даже теперь в нем сохранилась лишь легкая атмосфера былого распутства — салон татуировок и один‑два притона, но это уже реликты...

По материалам книги "Билл Брайсон. Путешествия по Европе"

В Гамбург я ехал через Оснабрюк и Бремен, и прибыл туда рано утром. До этого я практически не был в Гамбурге. Мы вместе с Кацем проезжали его на поезде по пути в Скандинавию, и стояли здесь полчаса, пока к составу прицепляли дополнительные вагоны. Это было поздней ночью, и мне запомнился только темный пустой вокзал. Но теперь, в шесть часов утра, здесь было светло и многолюдно.
Я пробился сквозь толпу к информационному окошку и, помня о трудностях, с которыми столкнулся в Амстердаме, радостно выложил кругленькую сумму, чтобы мне нашли жилье. Какова же была моя досада, когда оказалось, что гостиница, в которую направил меня любезный молодой человек, находится прямо напротив вокзала. Я и сам мог бы найти ее ровно за тридцать секунд, сохранив деньги на ночной клуб. Тем не менее отель «Попп» был удобным, имел ресторан и бар, и я не стал расстраиваться. Хотя мог бы: комната была маленькая и темная, с двадцативаттной лампочкой в настольной лампе, без ковра, без телевизора, а кровать по размерам и конструкции смахивала на гладильную доску. С другой стороны, такое название, как «отель Попп», невозможно было забыть, как это часто случалось со мной в чужих городах, из‑за чего приходилось колесить на такси, пока я не узнавал свой отель «в лицо».
Перед ужином я вышел прогуляться. В переулках вокруг вокзала паслись несколько самых страхолюдных проституток из всех, что мне доводилось видеть, — женщины лет пятидесяти в мини‑юбках и черных ажурных чулках, с кое‑как намазанной помадой и сиськами, висящими до колен. Невозможно было понять, где они берут клиентов. Одна их них одарила меня взглядом типа «Привет, дорогуша!» — и я чуть не попал под автобус, попятившись от нее на дорогу. Но через пару кварталов картина стала меняться в лучшую сторону. Я забыл в отеле план города, так что не имел понятия, куда иду. Но мне было все равно: стоял теплый весенний вечер, город уютным пледом окутывали сумерки, и люди беззаботно гуляли по улицам, не спеша рассматривая товары в витринах. Мне было приятно оказаться среди них.
Я представлял себе Гамбург более мрачным — что‑то вроде германского Ливерпуля, полного полуразрушенных эстакад и пустырей. В этом городе уровень безработицы превышает 12 процентов (самый высокий показатель в Германии), так что я ожидал худшего, однако не увидел в Гамбурге ни бедности, ни толп недовольных — по крайней мере, на первый взгляд. Магазины вдоль главной улицы были завалены великолепными товарами — намного лучшими, чем на Оксфорд‑стрит, а прилегающие улочки сверкали огнями бистро и ресторанов, за стеклами которых я видел людей, ужинавших элегантно и со вкусом.
Я прошелся по большой ратушной площади, завернул за угол и увидел Иннер Алстер — меньшее из двух озер, вокруг которых расположился Гамбург. По картам я знал, что они здесь есть, но никак не мог ожидать, что это насколько прекрасно. Иннер Алстер — достаточно большой прямоугольный водоем посреди города, наполненный тишиной и темнотой. Я долго сидел на скамье, любуясь отражениями огней, мерцающими на поверхности озера и прислушиваясь к плеску воды, а потом дошел до моста через канал, где встречаются оба озера. Аутер Алстер, едва видимый в темноте, показался мне даже более красивым, но я отложил его посещение на следующий день.
К тому времени я здорово проголодался, и направился к приветливым огням отеля «Попп». Там я сытно и на редкость вкусно поужинал, набивая живот булочками и салатами, мясом и картошкой, заливая все это хорошим немецким пивом. Наконец, уже заполночь, с трудом выбрался из‑за стола — к радости шести турецких официантов, которые уже несколько часов терпеливо дожидались, пока я уйду. Спустившись в крошечном, неторопливом лифте на четвертый этаж, я провел не менее получаса, пытаясь попасть ключом в замочную скважину, а когда ввалился в номер, то сразу завалился на кровать, немедленно погрузившись в глубокий и, должен признаться, далеко не бесшумный сон.
Я проснулся в полосе солнечного света, слишком горячего и яркого, чтобы продолжать спать. Пришлось доплестись до окна, за которым обнаружилось такое роскошное утро, что его нельзя было потерять. Меня трясло с похмелья, но после двух чашек крепкого кофе, горсти аспирина, пары сигарет и приступа кашля, от которого я чуть не помер, самочувствие стало терпимым. Терпимым настолько, чтобы предпринять небольшую прогулку в порт, где были только краны, доки и широкое устье Эльбы. Я вспомнил некстати слова Конрада Аденауэра: «Когда вы доберетесь до Эльбы, то почувствуете запах Пруссии».
Я прошел вверх по Reeperbahn, этой знаменитой гамбургской обители греха, тянущейся на целую милю. Но, к моему удивлению, выглядела она до тоскливости пристойной. Конечно, злачные места средь бела дня всегда выглядят безобидно. Даже Лас‑Вегас, когда сидишь где‑нибудь средь бела дня за чашкой кофе и с пирожком, кажется трогательно мирным. Вспышки ночных реклам при свете солнца выцветают, делаются тусклыми и плоскими, как декорации фильма. Но даже с такой поправкой Reeperbahn выглядел скучным, особенно после Амстердама. В моем представлении эта узкая пешеходная улица должна была быть с обеих сторон усыпана барами, секс‑шопами, пип‑шоу, стрип‑клубами и прочими вещами, которые нужны сошедшему на землю моряку. Но это была почти обычная городская магистраль, забитая городским транспортом, шумная и торопливая. Здесь иногда попадались притоны, но в основном были нормальные человеческие заведения — рестораны, кофейни, сувенирные лавки, магазины, и даже один мебельный салон, а также театр, показывающий неизбежных «Кошек». На то, что вы в районе сомнительной репутации, указывали лишь чуточку напряженные лица прохожих, какие бывают у посетителей ярмарки, славящейся воровством.
По‑настоящему злачные заведения находились на боковых улицах, на одну из которых я повернул. И представьте, дошел до дома, где когда‑то играли Битлы. Большинство других заведений вдоль улицы были отданы живым секс‑шоу, причем фотографии дам в витринах были неразумно неприкрашены. Согласно моему скромному опыту в таких местах всегда выставляются снимки знаменитых красавиц: даже самый неопытный моряк сразу поймет, что внутри он найдет не то, но его воображение будет взбудоражено. На этих же фотографиях были женщины пугающе зрелых лет — с темно‑бордовыми волосами и бедрами, напоминающими вылезшую из кастрюли квашню. Эти дамы наверняка были не первой молодости даже тогда, когда здесь играли юные Битлы....

По материалам книги "Билл Брайсон. Путешествия по Европе"